PRZYJAŹŃ POLSKO-ROSYJSKA     ПОЛЬСКО-РОССИЙСКАЯ ДРУЖБА

Główna » 2026 » Październik » 27 » Отказаться от войны труднее, чем в ней участвовать

---

09:00 Отказаться от войны труднее, чем в ней участвовать

Либкнехт проголосовал «нет» в 1914 году — и был убит. Оуэн писал стихи об ужасе окопов — и погиб за неделю до перемирия. Почему антивоенная позиция требует большего мужества, чем участие в войне, и что делает отказ возможным.<p class="ql-align-justify"><img src="https://zrekbnlccsfkrvxfdews.supabase.co/storage/v1/object/public/article-images/articles/1791767393222-83386cf0-7e29-4fe9-89e2-b1dc0a2d837d.png"></p><p class="ql-align-justify"><br></p><p class="ql-align-justify">В августе 1914 года, когда немецкий рейхстаг голосовал за военные кредиты, Карл Либкнехт был одним из немногих, кто проголосовал против. Через несколько месяцев он вышел на улицу с плакатом «Долой войну» — в стране, охваченной военным энтузиазмом, где такой жест был не просто политически опасным, но и социально уничтожающим. Его арестовали. Потом посадили в тюрьму. В 1919 году убили.</p><p class="ql-align-justify">Одновременно в Британии художник и поэт Уилфред Оуэн писал стихи в окопах Западного фронта. Не антивоенные памфлеты — стихи о том, как выглядит смерть от газовой атаки вблизи, как пахнет тело человека, умирающего рядом с тобой, что происходит с лицом человека в момент гибели. Он погиб за неделю до перемирия — в ноябре 1918 года. Его мать получила телеграмму о его смерти в тот день, когда по всей Британии звонили колокола в честь окончания войны.</p><p class="ql-align-justify">Либкнехт и Оуэн — два разных типа антивоенной позиции. Один — политический отказ, публичный и немедленный. Другой — свидетельство изнутри, превращающее личный опыт ужаса в общечеловеческое знание. Оба рискнули всем. Оба заплатили жизнью.</p><p class="ql-align-justify">Это говорит о чём-то важном: антивоенная позиция является не трусостью и не комфортным выбором. В условиях войны она требует большего мужества, чем подчинение — потому что она идёт против мощнейших социальных механизмов: страха, принадлежности к группе, давления коллектива, угрозы наказания. Она требует способности видеть человека в том, кого все вокруг называют врагом. Это является одним из самых трудных актов, на которые способен человек.</p><p class="ql-align-justify">Почему это так трудно — и что делает это возможным — является вопросом, которому посвящено это эссе.</p><h2 class="ql-align-justify">Психология военного энтузиазма</h2><p class="ql-align-justify">Чтобы понять антивоенную мысль, нужно сначала понять то, чему она противостоит: механизм, который делает войну не только терпимой, но и привлекательной для значительной части людей.</p><p class="ql-align-justify">Август 1914 года является одним из наиболее изученных случаев массового военного энтузиазма в истории. Во всех воюющих странах — Германии, Франции, Великобритании, Австрии, России — наблюдалась похожая картина: толпы на улицах, добровольцы в очередях к призывным пунктам, газеты, захлёбывающиеся от патриотизма, интеллектуалы, поддерживающие «свою» войну. Социалисты, которые годами декларировали интернациональную солидарность, проголосовали за военные кредиты. Пацифисты замолчали. Те, кто не замолчали, оказались в изоляции.</p><p class="ql-align-justify">Что производило этот энтузиазм? Несколько механизмов, работавших одновременно.</p><p class="ql-align-justify">Первый — принадлежность. Война является мощнейшим производителем групповой идентичности. Она чётко разделяет мир на своих и чужих — и усиливает связь внутри группы своих. Это является биологически глубоким механизмом: в ситуации угрозы группа сплачивается, индивидуальные различия уменьшаются, коллективная идентичность усиливается. Люди, чувствующие себя одинокими и незначительными в мирное время, в войну обнаруживают себя частью чего-то большего и важного.</p><p class="ql-align-justify">Себастьян Юнгер — американский журналист и документалист, проведший значительное время в зонах боевых действий — в «Племени» 2016 года описал это как ответ на фундаментальный человеческий дефицит: потребность в принадлежности, смысле и взаимозависимости, которую современные мирные общества не удовлетворяют достаточно интенсивно. Война удовлетворяет эти потребности патологическим образом — через разрушение. Но она удовлетворяет их, и именно поэтому многие ветераны тоскуют по военному опыту — не по убийству, а по интенсивности связи и смысла.</p><p class="ql-align-justify">Второй механизм — дегуманизация противника. Об этом я писал подробно в эссе о войне: чтобы убивать, нужно перестать видеть в противнике человека. Пропаганда производит это систематически — через клички, карикатуры, риторику, превращающую противника в угрозу, в нечеловека, в препятствие. Это является не просто политической риторикой — это является психологической необходимостью для поддержания военного усилия.</p><p class="ql-align-justify">Третий механизм — авторитет и послушание. Эксперименты Милгрэма и Зимбардо, о которых я писал в других контекстах, показывают: обычные люди делают необычные вещи под влиянием авторитета и структуры. Военная иерархия является именно такой структурой — максимально авторитарной, максимально чёткой, с максимальными санкциями за неподчинение. В такой структуре сопротивление требует не просто индивидуальной смелости, но и способности противостоять системному давлению.</p><p class="ql-align-justify">Четвёртый механизм — нарратив справедливости. Люди не идут на войну просто потому что им приказали. Они идут потому что верят — или убеждены верить — что их война является справедливой, что они защищают что-то ценное, что враг является реальной угрозой. Это убеждение может быть искренним — и часто является таковым. Проблема не в том, что люди верят в справедливость своей войны — а в том, что обе стороны любого конфликта верят в справедливость своей стороны одновременно.</p><p class="ql-align-justify">Антивоенная позиция требует противостоять всем четырём механизмам одновременно: отказаться от принадлежности к военной группе, продолжать видеть человека в противнике, сопротивляться авторитету и структуре, и подвергнуть сомнению нарратив справедливости. Это является колоссальным психологическим усилием — особенно в условиях, когда всё социальное окружение движется в противоположном направлении.</p><h2 class="ql-align-justify">Традиция отказа — люди, которые говорили нет</h2><p class="ql-align-justify">История антивоенной мысли и действия является историей меньшинства — людей, которые в каждую эпоху и в каждой культуре находили способы сказать «нет» там, где большинство говорило «да». Их истории редко попадают в центр учебников истории — именно потому что история пишется победителями, а отказавшиеся от войны не являются победителями в военном смысле.</p><p class="ql-align-justify">Но их влияние на то, как человечество думает о войне, является несоразмерно большим по сравнению с их числом.</p><p class="ql-align-justify">Лев Толстой в последние десятилетия своей жизни — с 1880-х годов до смерти в 1910 — разработал наиболее последовательную и радикальную антивоенную философию в русской традиции. Его позиция строилась на христианском ненасилии в его абсолютной форме: заповедь «не убий» является безусловной. Государство, требующее от человека убивать, является незаконным. Военная служба является соучастием в убийстве. Отказ от военной службы является не только правом, но и нравственным долгом.</p><p class="ql-align-justify">Это не было абстрактной философией. Толстой переписывался с тысячами людей по всему миру, которые искали основания для отказа от военной службы. Его идеи повлияли на Ганди — который прямо называл Толстого одним из своих учителей и переписывался с ним незадолго до его смерти. Через Ганди они повлияли на Мартина Лютера Кинга. Цепочка влияния является прямой и документированной.</p><p class="ql-align-justify">Квакеры — религиозное движение, возникшее в Англии в семнадцатом веке — являются, возможно, наиболее последовательной антивоенной традицией в западной истории. С самого своего основания они отказывались от военной службы, основываясь на убеждении, что «есть нечто от Бога в каждом человеке» — и что это делает убийство невозможным. В Первой мировой войне британские квакеры, отказавшиеся от военной службы, подвергались заключению и принудительному труду. Некоторые были приговорены к расстрелу — приговоры были заменены в последний момент. Они продолжали отказываться.</p><p class="ql-align-justify">Менониты, амиши, Свидетели Иеговы — разные религиозные традиции приходили к похожим выводам через разные пути. Их объединяло убеждение, что существует нечто, стоящее выше государственного требования убивать.</p><p class="ql-align-justify">Светская антивоенная традиция развивалась параллельно. Берта фон Зутнер — австрийская писательница и пацифистка, лауреат Нобелевской премии мира 1905 года — написала роман «Долой оружие!» в 1889 году, который стал одним из первых массовых антивоенных произведений. Она основала Австрийское общество мира и убедила Альфреда Нобеля учредить Нобелевскую премию мира.</p><p class="ql-align-justify">Анри Дюнан — швейцарский предприниматель — случайно оказался свидетелем битвы при Сольферино в 1859 году, где погибло около сорока тысяч человек, и раненые умирали без медицинской помощи. Потрясённый увиденным, он организовал помощь раненым с обеих сторон — и впоследствии основал Красный Крест и инициировал принятие Женевских конвенций. Это был не пацифизм в абсолютном смысле — Дюнан не требовал отмены войны. Но он создал международно-правовую рамку, ограничивающую её жестокость: правила обращения с ранеными и военнопленными, запрет определённых видов оружия, защита мирного населения.</p><p class="ql-align-justify">Это является важным различием внутри антивоенной традиции: между абсолютным пацифизмом, отвергающим войну при любых обстоятельствах, и гуманитарным ограничением войны — признанием её существования при одновременном стремлении минимизировать её последствия.</p><p class="ql-align-justify">Первая мировая война произвела волну антивоенной мысли беспрецедентного масштаба — именно потому что разрыв между официальным нарративом о героической войне и реальностью окопного уничтожения был настолько очевиден для выживших. Эрих Мария Ремарк в «На Западном фронте без перемен» 1929 года написал, возможно, наиболее читаемый антивоенный роман в истории — историю о том, как война уничтожает не только тела, но и саму способность жить после неё. Роман был сожжён нацистами в 1933 году — вместе с книгами Хемингуэя, Брехта, Фрейда и многих других.</p><p class="ql-align-justify">Сожжение книг является всегда признанием их силы. Режимы, уверенные в своей военной правоте, не сжигают антивоенные романы — они их игнорируют. Сожжение означает страх.</p><p class="ql-align-justify">Бертран Рассел — британский философ, математик и лауреат Нобелевской премии по литературе — потерял академическую должность в Кембридже за антивоенную деятельность в Первую мировую и был заключён в тюрьму за агитацию против военной службы. Во Вторую мировую он изменил позицию: нацистская угроза являлась, по его мнению, злом настолько специфическим, что сопротивление ей с оружием в руках являлось оправданным. Это является честным примером позиции, которая не является абсолютной — и которая признаёт, что разные войны требуют разных ответов.</p><p class="ql-align-justify">После Второй мировой войны и Хиросимы антивоенная мысль приобрела новое измерение: ядерное оружие сделало «победу» в войне концептуально проблематичной. Ядерная война не имеет победителей в традиционном смысле — она имеет только различные степени уничтожения. Это изменило сам язык антивоенной аргументации: от моральных к стратегическим аргументам. «Война является злом» превратилось в «ядерная война является самоуничтожением» — и это второе утверждение является истинным независимо от моральных убеждений.</p><p class="ql-align-justify">Бертран Рассел и Альберт Эйнштейн в 1955 году — незадолго до смерти обоих — подписали Манифест Рассела-Эйнштейна, призывавший к мирному разрешению международных конфликтов перед лицом ядерной угрозы. Это был редкий случай, когда антивоенная позиция формулировалась не через пацифизм, а через элементарную логику выживания: при ядерном оружии война является суицидом цивилизации.</p><h2 class="ql-align-justify">Что делает антивоенную позицию возможной</h2><p class="ql-align-justify">Возникает вопрос: что именно позволяет определённым людям — в определённых обстоятельствах, при определённых условиях — сопротивляться механизмам, которые делают войну привлекательной или обязательной для большинства?</p><p class="ql-align-justify">Исследования отказников от военной службы, пацифистов и тех, кто спасал жертв геноцидов в разных странах и эпохах, указывают на несколько факторов.</p><p class="ql-align-justify">Первый и наиболее устойчивый: наличие устойчивой ценностной системы, независимой от группового давления. Это может быть религиозным убеждением — как у квакеров и менонитов. Может быть философским — как у Толстого или Рассела. Может быть просто глубоко укоренённым личным убеждением, сформированным в семье или через опыт. Общее — наличие ценностного якоря, который не смывается волной социального давления.</p><p class="ql-align-justify">Кристиан Хаке и Самюэль Олинер в «Альтруистической личности» 1988 года изучали людей, спасавших евреев в оккупированной Европе — рискуя жизнью. Их наблюдение: спасители отличались не особой храбростью или силой характера в общем смысле — они отличались расширенным определением «своих». Они не проводили чёткой границы между своей группой и евреями — они видели в жертвах людей, а не чужих. Это расширение морального горизонта являлось решающим.</p><p class="ql-align-justify">Второй фактор: наличие хотя бы одного сообщества или человека, разделяющего отказ. Эксперименты Аша показали: наличие даже одного союзника резко снижает конформизм. Это работает и в контексте военного отказа: квакеры выдерживали давление отчасти потому что имели сообщество, поддерживающее их позицию. Одиночный отказник является значительно более уязвимым, чем отказник, принадлежащий к традиции или группе.</p><p class="ql-align-justify">Третий фактор: способность к перспективному взятию — видению ситуации глазами другого. Это является когнитивным навыком, связанным с эмпатией, но не идентичным ей. Эмпатия является эмоциональным резонансом. Перспективное взятие является способностью интеллектуально моделировать опыт другого человека. Именно оно позволяет видеть человека в «противнике» — не потому что испытываешь к нему тёплые чувства, а потому что можешь представить, каково это — быть им.</p><p class="ql-align-justify">Пол Блум — канадско-американский психолог — в «Против эмпатии» 2016 года сделал провокационный аргумент: эмпатия в строгом смысле слова является плохим руководством для моральных решений — потому что она является избирательной, предвзятой к близким и похожим, и производит «выгорание» при столкновении с массовым страданием. Рациональное сострадание — осознанная забота о благополучии других, основанная не на эмоциональном резонансе, а на принципе — является более устойчивым основанием для антивоенной позиции.</p><p class="ql-align-justify">Это объясняет, почему наиболее последовательные пацифисты и антивоенные активисты часто описывают свою позицию не через чувство, а через принцип: «я не могу участвовать в этом — не потому что боюсь или потому что мне жалко, а потому что это противоречит тому, что я считаю фундаментально верным». Принцип является более устойчивым, чем чувство, — потому что он не зависит от эмоционального состояния момента.</p><p class="ql-align-justify">Четвёртый фактор: знание истории. Люди, знающие историю предыдущих войн достаточно конкретно — не как абстрактные события, а как детальные описания человеческого опыта, — с большей вероятностью сопротивляются новым военным нарративам. Уилфред Оуэн и другие поэты Первой мировой войны создавали именно такое знание: не статистику потерь, а конкретный, телесный, неотвратимый опыт того, что значит умирать от газа в окопе.</p><p class="ql-align-justify">Именно поэтому антивоенная литература и искусство являются не украшением антивоенного движения — они являются его сердцевиной. Они производят знание, которое невозможно создать через аргументы — знание о том, каково это на самом деле. И это знание является иммунизацией против нарративов, превращающих войну в героическое приключение.</p><h2 class="ql-align-justify">Отказаться от войны труднее, чем в ней участвовать</h2><p class="ql-align-justify">Возвращаясь к названию — и к Либкнехту и Оуэну.</p><p class="ql-align-justify">Участие в войне является трудным физически и психологически. Это не является преувеличением — это является реальностью, которую не следует романтизировать в обратную сторону. Война ужасна для тех, кто в ней участвует.</p><p class="ql-align-justify">Но отказ от войны является трудным иначе. Он требует противостоять не физической угрозе, а социальному давлению — которое, как показала социальная психология, является для человека не менее мощным. Он требует видеть человека там, где все вокруг видят врага. Он требует сохранять принцип в условиях, когда его сохранение является социально разрушительным и лично опасным. Он требует говорить «нет» тогда, когда «да» является путём наименьшего сопротивления.</p><p class="ql-align-justify">Карл Либкнехт был убит. Уилфред Оуэн был убит. Бертран Рассел был заключён под стражу. Ремарк был изгнан из страны. Толстой был отлучён от церкви. Ганди был убит. Кинг был убит.</p><p class="ql-align-justify">Это не является случайным паттерном. Это является демонстрацией того, насколько серьёзно системы власти относятся к антивоенной позиции — и насколько они её боятся. Режимы, уверенные в своей легитимности, не убивают пацифистов. Режимы, нуждающиеся в войне для своего существования, убивают.</p><p class="ql-align-justify">Но антивоенная позиция выживает — не потому что она побеждает в каждом конкретном конфликте. А потому что она производит знание, которое накапливается. Оуэн умер — но его стихи живут и продолжают иммунизировать людей против военного романтизма. Ремарк (книги) был сожжён нацистами — но его роман продолжает читаться. Ганди был убит — но его метод изменил то, как человечество думает о политическом сопротивлении.</p><p class="ql-align-justify">Антивоенная мысль не является наивной верой в то, что войны можно полностью исключить из человеческой истории. Это является более трезвой позицией: убеждением в том, что каждая конкретная война является выбором — не неизбежностью — и что этот выбор можно оспорить. Убеждением в том, что цена войны всегда выше декларируемой — и что эту цену несут не те, кто её объявляет. Убеждением в том, что человек по другую сторону линии фронта является человеком — и что это обстоятельство имеет значение.</p><p class="ql-align-justify">Это является простым убеждением. Его трудно оспорить логически. И тем не менее каждое поколение должно заново его отстаивать — потому что каждое поколение заново забывает его под давлением новых военных нарративов.</p><p class="ql-align-justify">Именно поэтому антивоенная мысль является не архивом прошлого, а живой необходимостью настоящего.</p><p class="ql-align-justify">Либкнехт проголосовал «нет» в 1914 году. Один из немногих. Это ничего не изменило немедленно.</p><p class="ql-align-justify">Но его голос остался в протоколе.</p><p class="ql-align-justify">И в следующий раз таких голосов было больше.</p><p class="ql-align-justify">© lesnoy, 12.10.2026</p><p>© lesnoy, LifeArmy.org</p><p>Оригинал: <a href="https://lifearmy.org/articles/otkazatsya-ot-voyny-trudnee-chem-v-ney-uchastvovat">https://lifearmy.org/articles/otkazatsya-ot-voyny-trudnee-chem-v-ney-uchastvovat</a></p>

1 2 3 4 5 Wyświetleń: 6 | Dodał: lesnoy | Rating: 0.0/0

Liczba wszystkich komentarzy: 0